Исходное основание формы отчуждения, или исходная форма отчуждающей деятельности, лежит в труде и выражается в тех объективных отношениях между людьми, которые на основе труда складываются. Смысл их сводится к отчуждению и присвоению далеко не только труда и его продукта, но условий существования человека вообще, – к частной собственности. Поскольку труд является сущностной формой человеческого бытия, постольку отчуждение от условий труда оказывается условием отчуждения человека от своей собственной сущности, человека от человека.

Слишком дети доверчивы, говорят взрослые, плача по сгинувшим детишкам на пути в школу. И взрослые, лишенные доверчивости не в школе и не школой, составляют письменные, и с печатями, договора в любых, даже доверительных, отношениях. Даже в брачных. Как бы не доверяя великому чувству своей любви и склоняясь к мысли об иллюзорности этого чувства вообще. Ведь видя продажность всего и вся – трудно поверить в подлинность того, что скрывается под формой товара. Ибо не только свою рабочую силу, но и силу своих чувств и своего мышления человек видит под этой формой. И видит потому, что товарная форма как форма господствующая «натягивает» себя даже на то, что товаром по своей природе и не является. Потому и человек во всей своей личностной определенности видит себя и измеряет себя через эту форму. Деньги, с этой точки зрения, как универсальный товар, как образ всеобщей обмениваемости, заменяют все человеческие свойства. Вот известная цитата из Маркса: «То, что существует для меня благодаря деньгам, то, что я могу оплатить, т.е. то, что могут купить деньги, это – я сам, владелец денег. Сколь велика сила денег, столь велика и моя сила. Свойства денег суть мои – их владельца – свойства и сущностные силы. Поэтому то, что я есмь и что я в состоянии сделать, определяется отнюдь не моей индивидуальностью» (К.Маркс. [Деньги] // К.Маркс и Ф.Энгельс. Соч., т. 42. С. 148). «Извращение и смешение всех человеческих и природных качеств, братание невозможностей, – эта божественная сила денег – кроется в сущности денег как отчужденной, отчуждающей и отчуждающейся родовой сущности человека. Они – отчужденная мощь человечества» (Там же. С. 149).

Разумеется, эта ситуация содержит в себе противоречие: личность, которая уже по своему объективному определению содержит в себе свободу, сознание не желает признать эту внешнюю, «денежную» определенность своего личностного бытия. И это неадекватное самосознание культивирует различные формы «самооправдания», столь же далекие от истины, сколь далека эта «личность» от истинной личностной формы. Здесь и начинается работа духа, стремящегося в самом себе подняться над самим собой. Идеи и идеалы становятся необходимым моментом человеческого бытия, и на их основе возникают объективно-обособленные культурные феномены, воплощенные в составе реальных форм человеческой действительности. Не говоря уже о формах общественного сознания. Надо ли говорить, что в условиях господства отчужденных форм идеалы легко превращаются в идолов, что самые великие идеи, зарождаясь в действительности, легко становятся отчужденной идеологической конструкцией.

И тут вопрос: почему действительность, если она своим движением изживает порожденную ею идею, эту идею удерживает? Или: почему идея превращается во внешнюю конструкцию, выступающую средством манипуляции сознанием, – вместо того, чтобы быть истинной движущей силой бытия?

Да и сама вера человеческая, как некое чувство, изначально формирующееся «с молоком матери» как доверие, как доверие к другому человеку и к человеческому миру, обнаруживая продажность всех чувств, сохраняет себя в своей абстракции, в отчужденной форме, в представлении того существа, которому можно абсолютно довериться. Мы понимаем, что это есть форма чувственного самосознания, форма отношения к себе, к себе как человеку, – и человек в этом находит свою человеческую устойчивость. В таком случае говорят: парадоксально, но факт. Вера (доверие) обособляется и создает себе соответствующие специальные институты, внутри них обретая реальную устойчивость и форму самостоятельного развития. И втягивая в себя, в свое оторванное обособленное бытие человеческие чувства индивида, увязшего в «дьявольских» грязно-торгашеских отношениях всеобщей продажности и самоотчуждении. Отношениях, в которых под образами истины, добра и красоты прячутся суррогаты, вещи не истинные сами по себе. Они требуют особого образа самой товарной формы, через которые (внутри которых) они существуют. Чтобы в этих отношениях каждую вещь измерить своей собственной мерой, и нужна способность этого измерения.

Такую меру может дать только наука. И, следовательно, школа, в эту науку вводящая.

Помните, как определял меру Гегель? Он видел в ней категорию мышления, через которую (как и через любую) представлено вполне объективное отношение: единство качества и количества; качественное количество или количественное качество. Понимай что-нибудь в этом нейрофизиолог академик Н.П.Бехтерева, не измеряла бы она человеческую душу килограммами. А то ведь без понимания этих качественно-количественных взаимосвязей такие суждения высказываются, на какие не рискнет ни один серьезно относящийся к силе теоретического мышления человек. Без этой серьезности ложь входит в сознание обывателя бессознательным выстраиванием целой цепочки суждений, одним из которых, образующих исходную посылку, оказывается авторитет академической мантии.

И не ведающий всеобщей меры исторической общественной жизни человек – тем не менее – судит о ее явлениях. Но судить о своих суждениях не может. Однако думает, что именно в своих суждениях он и обретает и живет в истине. Помните приписываемую Вольтеру мысль, что каждый нуждается во всем, что угодно, кроме ума, которого ему всегда достаточно? И потому меры, которыми он измеряет все, к чему относится и отвлеченно и заинтересованно, он мыслит как бы содержащимися в нем самом. И ведает он их только как факты бытия, определенные рассудком. Движение, изменение этих фактов в его сознании меняет и эти меры.                                                                                           

А строгая рассудочная самосознательность обязательно приводит к тщете этого бесконечного движения по фактам бытия, к суете сует мышления, к относительности самого этого познавательного движения и к его бесплодности. И является современно оформленная и интеллектуально обработанная «великая» мысль, что у каждого свое мнение, свое видение, своя позиция и своя ценность. И ценить надо каждого, у каждого свое нутро, – и оно уникально!

Но не только «имбиго», а и любой «социальный идиот» знает, что вещи бытия различны и, следовательно, не все позиции равноценны. Наткнувшийся на суету сует своей мысли, но не желающий впадать во мрак отчаяния, ум находит всеобщую меру в той самой исторической культуре, которая не от мысли, а от чувства, – в той самой обособленной форме человеческой чувственности, принявшей всеобщий образ. И не ведает этот, не желающий видеть истину за образом вещи, ум, что в своей реальной деятельности индивид опирается на обособленные и отчужденные представления, обработанные в форме идеологии и предложенные его наивности. Совсем не обязательно с целью обмана, а как искреннее заблуждение самой действительности, пытающейся разрешить свои проблемы простым и легким путем предложения всеобщей меры. Идеология – отчужденная форма сознания. Она – внешнее условие поведения людей. Поведения по необходимости тоже внешнего, не выражающего сути личностного бытия, а потому ложного. Ибо эта форма сознания, остающаяся для субъекта во внешней фразе, по существу не способна определять реальное поведение: увы, отчужденно-внешняя форма сознания, как форма абстрактная, не может непосредственно выступить в форме субъективной (т.е. представленной в индивидуально-психологической форме) меры вещей. Опосредует переход объективного в субъективное только понятие (понимание) внутренней логики самого этого перехода. Говоря иными словами, форма познавательного процесса, позволяющая выявить собственную форму и сущность вещи. Только тогда ее образ может быть внутренней субъективной опорой мыслящего субъекта. Разумеется, реальный переход объективного в субъективное опосредуется конкретным составом предметно-преобразовательной деятельности, понятие же есть лишь идеальная всеобщая форма этого процесса. Но именно поэтому – способность и мера.

Идеально-всеобщая форма постигается только в философии, и только философией как наукой, то есть обособленно-исследующем процессом, направленным на свой определенный предмет и обнаруживающим истину этого предмета. И ею же, философией, эта истина представляется во внешней форме ее обнаружения. А именно в языке как специфическом средстве выражения знания, возникающем внутри бытия общественно производящего человека; более определенно – в текстах исторически развивающейся философии.

Как и любая постигающая форма, философия, вырабатывая свои теоретические средства работы, преобразует внешний материал действительности, представленный в субъективной сфере человеческих смыслов и удерживаемых системой языка. Она преобразует эти смыслы – так, чтобы проявить истинную форму содержания субъективности, – ту форму, которая совпадает, тождественна объективной истине предмета, действительности. Истина действительности – это ее форма (логика) мерности, форма всеобщей и необходимой определенности, соотнесенной со своим исходным основанием. Целостность, которая конституируется движением содержания внутри своей меры, выход за рамки которой означает вхождение в реальность другого рода.

Неспособность различения вещей разного рода ведет к подмене понятий, к некритическому ползучему позитивизму, движущемся по пространственно-временному сцеплению фактов. Где эти факты могут быть связаны совершенно случайным образом. По этому же обстоятельству некритичное сознание не умеет отличить случайное от необходимого. Таким же образом дело обстоит и с формами всеобщности и единичности, причины и следствия и т.д. – по всему ряду логико-диалектических категорий.

Потому и все дело познания и практического суждения о вещах опирается как на свою субъективную основу и критерий истинности на этот самый внутренне выстроенный ряд логических категорий. Именно как субъективную основу. То есть внутреннюю способность субъекта осуществлять рефлексию собственного действия (как умственного, так и практического) позицией всеобщей идеальной логической формы. Как языковая деятельность опирается на всеобщую форму, выраженную в грамматике (в законах) языка.

Но языковая деятельность так же, как и деятельность мышления, выстаивается и опирается на объективную всеобщую форму, данную в форме субъективной всеобщности (в духе), за которой лежит форма реальная, объективно-материальная. Вот это обстоятельство – отношение субъективной и объективной формы всеобщности, отношение идеального и материального – и исследует философия. Тем самым выстраивая и логику их взаимоперехода. То есть логику познания. Ее всеобщую форму. Как форму необходимую. Именно в этой логике я и должен увидеть меру любого предмета, и через эту меру его собственную суть, – а потому она, категориальная логика, должна быть в составе моей субъективности – как абсолютно всеобщая мера, как моя универсальная способность иметь дело с любым предметом согласно его внутренней мерности, совпадать своей понимающей способностью с его, предмета, всеобщим понятием, с его собственной природой и с его формой движения в объективном пространстве-времени исторического бытия.

А что делает религия? Форма чувственности, существующая здесь в отвлеченной и обособленной форме, представленной в сознании тоже в качестве абсолютной меры, тоже ищет объективных оснований. Но не находит их в бытии. И потому онтологизирует это представление, отчуждает свое субъективно-чувственное содержание внутри своего же представления. И связь с этим смысловым содержанием мыслится религиозным сознанием как данная через внутреннее чувство веры. Здесь мы видим то, как неразвитая мысль своими догматически устойчивыми формами выстраивает чувство – и выстраивает таким образом, чтобы эту чувственность оставить вне мысли. Даже философские попытки обосновать существование бога (как отчужденной формы человеческих чувств и чувственных представлений) не приводят к положительному результату.

Ибо обосновать человеческую чувственность можно только тем же самым основанием, которым обосновывается и мышление. Человеческие всеобщие формы отношения к действительности вырастают из земной основы, из формы предметно-преобразовательной деятельности. Что в сознании, хотя бы элементарно знакомом с трудами молодого Маркса, не может не выступить теоретически обоснованным положением. «Отчуждение рабочего в его продукте имеет не только то значение, что его труд становится его предметом, приобретает внешнее существование, но еще и то значение, что его труд существует вне его, независимо от него, как нечто чуждое для него, и что этот труд становится противостоящей ему самостоятельной силой; что жизнь, сообщенная им предмету, выступает против него как враждебная и чуждая» (К.Маркс. [Отчужденный труд] // К.Маркс и Ф.Энгельс. Соч., т. 42. М., 1974. С. 88-89).

Сказать, что трудовая деятельность лежит за формами всех и любых представлений, еще ничего не сказать. Да, сознание есть осознанное бытие. И иллюзии сознания неким образом воспроизводят это бытие. Но и истина сознания, адекватность его образа бытийному содержанию, еще не есть истина самого бытия, т.е. не есть еще тот образ, который наука ищет и понимает как знание вещи самой по себе, в ее собственной природе и способах бытия. Фальшивую вещь я должен понять именно как фальшивую и этим же сознанием увидеть ее природу, – именно природу этой фальшивости, следовательно, соотнести с истинным содержанием самого бытия, более того, – его некой особенной формы, живущей в целом как момент, необходимый для этого целого. И нет нужды говорить, что ложные идеи и фальшивые чувства возникают (имеют природу) из разделения труда, порождающего соответствующие формы общественных отношений.

Отсюда возникает и Бог как некое отчужденное и онтологизированное представление об абсолютно-всеобщем начале бытия, а потому и как внутренней природе самого человека. И отсюда же логический образ этого Бога, – потому для Гегеля универсальная диалектика его логики показалась божественным образом.

Тот и другой образ, однако, существуют как необходимые, но отчужденные моменты в развитии человеческой деятельности, оба – в отвлеченной форме, и оба противостоят человеку. Но отчуждены они от человека в результате особенностей разделения труда, – где умственный труд отделяется от физического, где всеобщая форма движения человеческой чувственности отделяется от работы души (чувственной субъективности). «…Рабочий только вне труда чувствует себя самим собой, а в процессе труда он чувствует себя оторванным от самого себя. У себя он тогда, когда он не работает; а когда он работает, он уже не у себя» (Там же. С. 90). «В своих человеческих функциях он чувствует себя только лишь животным. То, что присуще животному, становится уделом человека, а человеческое превращается в то, что присуще животному» (Там же. С. 91). Отчуждение труда есть отчуждение от своей собственной сущности, от своего собственного основания. Тем самым это есть и отчуждение человека от человека. Чисто психологически это одиночество может вывернуться во что угодно, но если в этой душе, в психологическом составе индивида, нет ума, то путь на небо, где это убогое сознание («нет божества без убожества» – Э.В.Ильенков) помещает свое онтологизированное представление, собирающее в своей вере хаотически разорванную чувственность, – путь на небо становится жизненно необходимым, и дорога туда давно протоптана историей. Это спасает от суицида. Но погружает в объективно-всеобщую иллюзию. Как нынче этой иллюзией пытаются уйти от всеобщего мирового самоубийства цивилизации. «Чем больше вкладывает человек в бога, тем меньше остается в нем самом» (Там же. С. 88).

Возникающие в условиях капитализма иллюзии неслучайны. Им придается всеобщая форма, и это потому, что за этими иллюзиями лежит объективная, в экономике, праве и политике осуществляемая форма отчуждения, в силу своей всеобщности скрытая от глаз здравого смысла и прорывающаяся в сознание в форме «нарушения и ущемления прав», различных форм психологически-экзистенциальных состояний, т.е. в индивидуальной форме. Ибо право эксплуатации здесь признано. Оно признано неспособностью понять этот факт, выйти на всеобщее основание и удержать его в своем сознании, неспособностью преодоления в себе самом своей собственной ограниченности. И даже скрытой готовностью осуществления этой эксплуатации. Это в полной мере проявилось в период перестройки и последующей контрреволюции – как непреодоленная буржуазность, сохранившая себя на всем пути социалистической революции. Коммунистическая революция вообще не может быть завершена без культурной революции. Смысл же последней – в превращении каждого человека в универсально развитую личность. «Чем иным является богатство, как не абсолютным выявлением творческих дарований человека, без каких-либо других предпосылок, кроме предшествовавшего исторического развития, делающего самоцелью эту целостность развития, т.е. развития всех человеческих сил как таковых, безотносительно к какому бы то ни было заранее установленному масштабу» (К.Маркс. Формы, предшествующие капиталистическому производству // К.Маркс и Ф.Энгельс. Соч., т. 46, ч. 1. С. 476). В этом и есть смысл коммунизма – как «общества умных людей» (Э.В.Ильенков). Процесс этого «абсолютного движения становления» (К.Маркс) совпадает с процессом снятия частной собственности, что, разумеется, далеко не совпадает с правовой формой ее упразднения (снятие, в гегелевском смысле этого слова, есть отрицание с сохранением того содержания, которое выражает и удерживает сущность объективно-развивающегося процесса). Здесь не обойтись еще без одной цитаты: «Подобно тому как частная собственность является лишь чувственным выражением того, что человек становится в одно и то же время предметным для себя и вместе с тем чужим для самого себя и бесчеловечным предметом, что его проявление жизни оказывается его отчуждением от жизни, его приобщение к действительности – выключением его из действительности, чужой для него действительностью, – точно так же и положительное упразднение частной собственности, т.е. чувственное присвоение человеком и для человека человеческой сущности и человеческой жизни, предметного человека и человеческих произведений надо понимать не только в смысле непосредственного, одностороннего пользования вещью, не только в смысле владения, обладания. Человек присваивает свою всестороннюю сущность всесторонним образом, т.е. как целостный человек» (К.Маркс. [Коммунизм] // К.Маркс и Ф.Энгельс. Соч., т. 42. С. 119-120).

Частная собственность, т.е. условия присвоения и условия отчуждения – это всегда одни и те же условия, те общественно-объективные рамки, внутри которых осуществляется жизнедеятельность индивидов. Но они различны для разных классов: сама общественная форма, посредством которой индивиды присваивают себе силы природы, для одних становится формой их частного присвоения, а следовательно, присвоенной формой присвоения, общественной силой в частных руках. Для других же – не только границей своих возможностей, но формой отчуждения, эксплуатации их.

Но даже теоретически проблему отчуждения нельзя разрешить, не доводя ее анализ до выявления конкретных механизмов взаимосвязи отчужденной и отчуждающей деятельности и не обнаруживая здесь их, обеих этих противоположностей, отрицающее начало. Таким отрицающим началом отчужденной и отчуждающей действительности и выступает коммунизм. Но он также останется абстрактно-общей идеей, если не будет понят «как положительноеупразднение частнойсобственности – этого самоотчуждения человека – и в силу этого как подлинное присвоение человеческой сущности человеком и для человека» (Там же. С. 116).

Принцип коммунизма не был бы действительным и действенным, если бы он не выражал природы общественно-исторической действительности; он не был бы разумным, если бы не видел способа деятельности, в котором природа вещей как граница превращается в форму сознательной организации, выражающей природу самого человека и выступающей условием этого выражения.

Но именно это обстоятельство требует и особого отношения к теории. Она никоим образом не должна пониматься как рассудочная форма движения мысли, высвечивающая и упорядочивающая те или иные стороны предметной действительности, как отвлеченная форма знания. То есть как внешняя форма, с которой можно «работать» как с неким материалом: изучать, применять, использовать и т.д. Теория, если она теория, всегда выступает снятой формой движения самого действующего субъекта, она выступает как активно действующее понятие (Гегель), как понимание сути дела, как идеальная предпосылка действия, содержащая в себе мотив, способ и идеал движения. Поэтому любая теория (далеко не только социальная) всегда является внутренним, сущностным определением деятельности, определением, в этой деятельности снимающим себя.

Аннотация. В статье рассматриваются объективные формы отчуждающей деятельности, философия и религия как отчужденные формы сознания, присвоение универсальных способностей как условие и форма коммунистического бытия.

Ключевые слова: отчуждение; частная собственность; философия; религия; иллюзия; мера; способность суждения; понятие.

ALIENATION FORM AND PERSONALITY DEVELOPMENT


Lobastov G.V., Doctor of Philosophy, L. S. Vygotsky Institute for Psychology at Russian State University for Humanities

Abstracts. The paper deals with objective forms of alienating activities, philosophy and religion as alienated forms of cognition and universal skills appropriation as communist existence condition and form.
Keywords: alienation; private property; philosophy; religion; illusion; measure; judgement skill; notion.

Лобастов Г.В., доктор философских наук, профессор, профессор кафедры теории и истории психологии Института психологии им. Л.С.Выготского РГГУ